Диссоциация как предел
Что происходит, когда self-view fixation игнорируют слишком долго
В 2022 году на форуме r/AutismInWomen появилось сообщение, собравшее сотни откликов (там и спустя 4 года, на момент написания книги, появлялись свежие ответы). Женщина описывала ощущение, которое преследовало её после нескольких часов видеозвонков: «Может, это связано с тем, что ты видишь себя на экране… Мозг как будто спрашивает: "Если я — там, на экране, то кто в этом теле?"»
Комментарии под постом были удивительно единогласны. «У меня то же самое. После долгого созвона — как будто я не совсем настоящая». «Смотрю на свои руки и не узнаю их». «Иногда после Zoom мне нужно полчаса, чтобы снова почувствовать, что я — это я». Некоторые описывали ощущение ещё точнее: «Лицо на экране было мной. Но лицо в зеркале в ванной после звонка — как будто кого-то другого». Несколько человек признались, что начали избегать зеркал после работы — не из-за недовольства внешностью, а из-за странного ощущения, что отражение «не вполне их».
Несмотря на субъективность форумных описаний, они почти дословно совпадают с клиническим определением деперсонализации. И они, конечно, не ограничены аутичными женщинами: аналогичные свидетельства можно найти в десятках тредов на самых разных форумах. Но именно нейроотличные люди — с их обострённой чувствительностью к сенсорному конфликту — описали это переживание раньше и точнее других.
Когда «я» становится «он»
Деперсонализация — это переживание отчуждения от самого себя. Человек ощущает, что он наблюдает за собой со стороны, что его тело ему не принадлежит, а его действия совершаются как бы автоматически, без его участия. В международной классификации болезней (МКБ-11) это состояние описывается как «переживание нереальности, отстранённости или позиции внешнего наблюдателя по отношению к своим мыслям, чувствам, ощущениям, телу или действиям». Близкое, но отличное переживание — дереализация: ощущение нереальности окружающего мира, как будто всё вокруг декорация или сон.
Эпизоды деперсонализации хотя бы раз в жизни переживают, по разным оценкам, от 25 до 75 процентов людей [1]. Как правило, это кратковременные состояния, спровоцированные сильным стрессом, усталостью, недосыпанием. Они неприятны, но проходят сами. Клинически значимым расстройством деперсонализация становится, когда эпизоды учащаются, затягиваются и начинают мешать повседневной жизни — человек чувствует себя «отключённым» от собственного опыта не минуты, а часы и дни.
Существенно, что деперсонализация — не психоз. Человек, переживающий её, не теряет связь с реальностью в психотическом смысле: он понимает, где находится, кто он и что происходит вокруг. Он перестаёт чувствовать, что всё, что происходит, происходит именно с ним. Осознание сохранено, а вот переживание причастности нарушено.
Именно поэтому деперсонализация так часто остаётся недиагностированной. Человек не может объяснить, что с ним не так. Деперсонализация не похожа ни на галлюцинации, ни на бред, пациент не впадает в панику (хотя тревога здесь будет как раз самый частый спутник). Он просто ощущает себя «немного не в себе». И, возможно, списывает это на усталость, скуку, духоту или плохой сон (другая крайность — «я схожу с ума»). В клинической практике пациенты с деперсонализацией нередко годами не обращаются за помощью, потому что не знают, как назвать своё состояние. Многие рассуждают так: скажешь, что всё какое-то «ненастоящее», и поедешь в психушку.
Действительно, например, в советской психиатрии дереализация и деперсонализация могли рассматриваться как проявления «вялотекущей шизофрении», особенно если они носили затяжной характер, протекали с рефлексией и без развернутого психоза. В США, до выхода в 1980-е DSM-III (диагностическое руководство по психическим расстройствам), деперсонализация могла быть интерпретирована как «недостаток контакта с реальностью» и ключевой маркер психоза. Состояние дереализации и деперсонализации называли «псевдоневротической шизофренией» или «предпсихозом», что также приводило к постановке тяжелого диагноза. Многие европейские психиатры классической школы рассматривали деперсонализацию как часть продромальной фазы (начального этапа) шизофрении. Пациенту могли поставить диагноз «латентная» или «продромальная» шизофрения и начать превентивное лечение нейролептиками, которое само по себе могло привести к госпитализации. [6]
Естественно, в виде мифов, заблуждений и городских легенд эти артефакты психиатрии прошлого существуют в общественном сознании и сегодня. Однако в реальности такой подход в клинике считается полностью устаревшим. Современная клиническая психология и психиатрия чётко отличают транзиторные диссоциативные переживания, вызванные перегрузкой (а в случае с self-view fixation речь идет именно о ней), от психотических расстройств. Эпизодическая деперсонализация — довольно распространённое и, как правило, доброкачественное состояние, особенно когда оно напрямую связано с конкретным триггером.
Как практикующий клинический психолог могу добавить, что жалобы на состояния дереализации и деперсонализации я встречаю у клиентов довольно регулярно. Особенно часто такие переживания возникают при панических атаках — и нередко становятся одним из самых пугающих и дистрессовых симптомов всего приступа. При этом в терапии они, как правило, хорошо купируются и довольно быстро ослабевают.
Раздвоение тел (на экране и в кресле)
Рассмотрим, как именно фиксация на собственном изображении может создавать чувство деперсонализации.
Человеческое ощущение «я» — то, что в нейронауке называют чувством телесной принадлежности (sense of body ownership), — поддерживается непрерывной интеграцией сигналов из разных источников: зрительных, проприоцептивных (ощущение положения тела в пространстве), тактильных, вестибулярных. Мозг постоянно «сшивает» эти потоки воедино и формирует единый образ: это моё тело, оно здесь, а я — в нём. Когда потоки согласованы, ощущение присутствия переживается как данность. Оно настолько автоматическое и привычное, что мы его не замечаем.
Self-view же создаёт рассогласование. На экране у нас лицо, которое мозг маркирует как «моё» (мы помним из Главы 2: собственное лицо — саморелевантный стимул наивысшего приоритета). Но это лицо — двумерное, зеркально отражённое, с задержкой в долю секунды, искажённое широкоугольным объективом. Оно находится «там» — на расстоянии вытянутой руки, среди других лиц, внутри прямоугольника. Между тем тело, которому это лицо принадлежит, находится «здесь» — в кресле, с весом, теплом, дыханием, ощущением ткани под пальцами и прочими тактильными аспектами оффлайновой жизни.
Нейронауке давно известно, что конфликт между зрительным и проприоцептивным каналами способен временно «сдвигать» ощущение телесной принадлежности. Классический пример — иллюзия резиновой руки, в которой синхронное поглаживание видимой резиновой руки и невидимой настоящей заставляет человека ощущать резиновую руку как свою. Вы можете найти один из множества роликов об этой иллюзии и проведите эксперимент дома, с друзьями или детьми (вместо резиновой руки прекрасно подходит перчатка, набитая салфетками). Эффект возникает за минуты: когда зрительный сигнал систематически конфликтует с проприоцептивным, мозг решает конфликт в пользу зрения.
В случае с self-view можно сказать, что аналогом резиновой руки становится изображение вашего тела на экране. Принцип тот же: синхронный визуальный образ себя, предъявляемый в течение длительного времени, начинает конкурировать с телесным ощущением себя.
В коротких эпизодах мозг справляется с этим расщеплением: «я — здесь, а вон то — моё изображение». Но при многочасовом, ежедневном воздействии, когда внимание раз за разом перетекает к плоскому лицу на экране, баланс может сместиться в пользу зазеркалья. Визуальный канал, направленный на self-view, начинает конкурировать с проприоцептивными и интероцептивными сигналами тела. И если визуальный канал побеждает — а для мозга, как мы выяснили, зрение, и в особенности собственное лицо, всегда в приоритете, — человек начинает ощущать, что «настоящий я» — скорее там, на экране, чем здесь, в кресле!
Это и есть механизм диссоциативного разрыва, спровоцированного self-view: конфликт между визуальным образом себя (плоским, внешним, наблюдаемым) и телесным переживанием себя (объёмным, внутренним, ощущаемым). Чем дольше длится конфликт, тем слабее становится телесный полюс, потому что внимание систематически забирается у тела и направляется на экранный образ.
Потеря ощущения себя
В Главе 2 мы описали, как self-view создаёт фоновую когнитивную нагрузку: мозг непрерывно обрабатывает собственное изображение, даже когда человек не смотрит на него осознанно. Но это не единственная статья расходов мозгового «бюджета. Длительная фиксация на внешнем образе себя ещё и подавляет интероцепцию — способность считывать сигналы собственного тела: сердцебиение, дыхание, мышечное напряжение, голод, усталость.
Интероцепция позволяет распознать усталость до истощения, а тревогу — до того, как она перерастет в панику. Популярный призыв «прислушаться к своему телу» в клиническом смысле означает именно восстановление этого внутреннего фокуса.
Сниженная интероцепция — известный нейрофизиологический предиктор тревожных расстройств и расстройств пищевого поведения [2]. Человек, который плохо распознаёт сигналы тела, как правило, и хуже регулирует эмоции — именно потому, что не улавливает их на ранних стадиях, когда регуляция ещё возможна малыми средствами. Он «очнется» уже посреди паники, уже в состоянии истощения, уже в разгаре переедания.
Self-view fixation систематически перенаправляет внимание с внутреннего на внешнее: то есть с ощущения тела — на изображение тела. Это экстероцептивная фиксация, подавляющая интероцепцию. И именно поэтому многие люди описывают состояние после долгого видеозвонка не как обычную физическую усталость, а как странную опустошённость, потерю контакта с собой. Тело (и сам мозг как часть тела) устало, но человек этого «не чувствовал» до самого конца, потому что всё время, пока он был на звонке, его внимание было направлено наружу, на экран. Сигналы были, но он их не считывал и не реагировал. Это как с позой, неудобство которой мы не замечаем, а потом едва можем встать из-за того, что в результате игнорирования сигналов тела отсидели ногу.
Данные: цифровая среда и деперсонализация
Связь между экранным временем и диссоциативными переживаниями долгое время оставалась на уровне клинических наблюдений: психотерапевты замечали, но количественных данных не было. В 2022 году группа исследователей опубликовала в Nature Scientific Reports работу, которая эту связь измерила. Исследование охватило 622 участника. Измерялась интенсивность использования цифровых медиа и выраженность симптомов деперсонализации и дереализации по стандартизированным шкалам. Результат: статистически значимая положительная связь. Она оставалась значимой после контроля демографических переменных и уровня общей тревожности — то есть не объяснялась ни возрастом, ни полом, ни предшествующей тревожностью [3].
Исследование не было посвящено именно self-view как таковому — оно рассматривало цифровую среду в целом. Но self-view, как мы показали в предыдущих главах, концентрирует в себе сразу несколько ключевых «токсичностей» этой среды одновременно: вынужденное наблюдение за собой, конфликт между визуальным и телесным образом «я», хроническое переключение внимания с внутренних сигналов на внешние. Если цифровые медиа в целом ассоциированы с ростом деперсонализации, то self-view — их наиболее концентрированная форма в контексте рабочего общения и его прочих онлайн-разновидностей.
Стоит добавить к этому ещё одно наблюдение, сделанное в совершенно другой области. Мэттью Сантосо и уже знакомый нам Джереми Бэйленсон из Стэнфорда, изучавшие в 2024 году технологию passthrough — режим видеопрозрачности в шлемах виртуальной реальности, — обнаружили эффект, который они назвали «социальным отсутствием»: реальные люди, находящиеся рядом, воспринимались пользователями шлемов как менее присутствующие, словно они были на видеозвонке [5]. Перенос визуального опыта внутрь экрана — будь то плоский монитор или шлем — ослабляет переживание реальности окружающего мира! Self-view добавляет к этому ослабление переживания телесной реальности себя.
Не тип, а исход
В Части II мы описали семь архетипов — устойчивых мотивов смотреть на self-view. Диссоциация не восьмой «мотив»: никто, полагаем, не смотрит на self-view ради желания диссоциировать. Диссоциация — это возможный исход любого из семи архетипов, если порочный цикл работает достаточно долго и без вмешательства.
Контролёр, который полгода проверяет своё выражение лица каждые тридцать секунд, к концу рабочего дня может обнаружить, что «как будто выключился из себя». Объектифицированный, часами фиксирующий внимание на воспринимаемых дефектах внешности, может начать ощущать, что лицо на экране — не его, а чьё-то чужое, неприятное и пугающее. Прячущийся, который использует self-view как убежище от давления чужих лиц, рискует настолько уйти в это окошко, что потеряет контакт не только с собеседниками, но и с собственным телом. Спасающий лицо, для которого self-view — инструмент контроля перед группой, может после многочасового заседания обнаружить, что «маска приросла»: ощущение собственного лица в зеркале ванной после звонка уже не совпадает с привычным. Перегруженный, чьё внимание часами захвачено движущимся стимулом, — исчерпывает когнитивные ресурсы до состояния, когда мозг, упрощённо говоря, просто «выключает» переживание причастности, чтобы сэкономить то немногое, что осталось. Очарованный, к его удивлению, тоже не застрахован от диссоциации.
Путь у каждого типа будет свой. Но точка назначения при негативном сценарии общая — ощущение, что «я» и то, что на экране, — больше не одно и то же. Или, точнее, что «я» — уже не вполне то же самое, что минуту назад.
В свою очередь, сами эти диссоциативные переживания нередко становятся почвой для вторичной тревоги. Человек начинает бояться самого ощущения «нереальности» или «отключённости от себя». Эта дополнительная тревога способна запустить или существенно усилить панические атаки и другие тревожные расстройства. Вот почему важно не доводить ситуацию до предела и вовремя снижать нагрузку от цифрового зеркала.
Именно поэтому текущая глава (а вовсе не в качестве «страшилки») стоит здесь, в начале практической части. Наша задача аргументированно показать, что фиксация на self-view — в своём пределе является состоянием, затрагивающим базовое переживание собственного «я». И если вы узнали себя в каком-либо из архетипов Части II — это означает, что имеет смысл действовать. Не потому что диссоциация неизбежна (как практик скажу, что это, к счастью, абсолютно не так!), однако сойти с той дорожки, которая ведет мозг в ее направлении, значительно проще, чем восстанавливаться. У современного человека так много хронического стресса в жизни, почему бы не избавиться хотя бы от одного?
Когда нужен специалист
Большинство людей, узнавших себя в описаниях выше, не нуждаются в психотерапии. Эпизодические ощущения «отключённости» после долгих видеозвонков — нормальная реакция нервной системы на ненормальную нагрузку. Они проходят сами, когда нагрузка снижается (об этом вся следующая глава).
Однако есть маркеры, при которых стоит обратиться к специалисту — психологу или психотерапевту, работающему с тревожными и/или диссоциативными состояниями.
Первый — длительность. Если ощущение отстранённости не проходит в течение нескольких часов и более после окончания видеозвонков и сохраняется в ситуациях, не связанных с экраном, — это повод насторожиться.
Второй — частота. Если эпизоды повторяются регулярно (несколько раз в неделю) и вы замечаете, что они учащаются, а не становятся реже.
Третий — функциональное снижение. Если ощущение «нереальности» начинает мешать работе, общению, отдыху. Если вы ловите себя на том, что не можете сосредоточиться на разговоре не потому, что просто отвлекаетесь, а потому что не чувствуете себя полностью «присутствующим».
Четвёртый — сопутствующая тревога или паника. Как мы уже упоминали, деперсонализация нередко сопровождается вторичной тревогой: человек пугается самого ощущения отчуждения, что запускает ещё один порочный цикл — тревога об отчуждении усиливает отчуждение.
Если хотя бы два из четырёх маркеров присутствуют — имеет смысл поговорить со специалистом. Деперсонализация хорошо поддаётся терапии, особенно когнитивно-поведенческой [4]. Специалисту не нужно быть знакомым именно с self-view fixation — достаточно опыта работы с диссоциативными состояниями или тревожными расстройствами. Чего точно не стоит делать, так это игнорировать происходящее, пытаться «спасаться» от него с помощью контента в телефоне. Да, каждый может устать и такое бывает у всех. Но если «бывает» перестает быть эпизодом, а становится регулярным состоянием, то нормой это уже считать не стоит.
Главное, о чем стоит помнить, — все описанные выше состояния обратимы. И запустить этот процесс можно прямо сейчас — с отключения self-view в настройках используемых вами платформ видеосвязи, а также нескольких других решений, которые описаны в следующей главе.
Источники
[1] Hunter, E. C. M., Sierra, M., & David, A. S. (2004). The epidemiology of depersonalisation and derealisation: A systematic review. Social Psychiatry and Psychiatric Epidemiology, 39(1), 9–18.
[2] Paulus, M. P., & Stein, M. B. (2010). Interoception in anxiety and depression. Brain Structure and Function, 214(5–6), 451–463.
[3] Работа, опубликованная в Nature Scientific Reports (2022, N = 622), зафиксировавшая статистически значимую ассоциацию между интенсивностью использования цифровых медиа и симптомами деперсонализации/дереализации. [Уточнить полные выходные данные перед публикацией.]
[4] Hunter, E. C. M., Baker, D., Phillips, M. L., Sierra, M., & David, A. S. (2005). Cognitive-behaviour therapy for depersonalisation disorder: An open study. Behaviour Research and Therapy, 43(9), 1121–1130.
[5] Santoso, M., & Bailenson, J. N. (2024). Diminished social presence in video passthrough. [Уточнить полные выходные данные перед публикацией.]
[6] Исторический контекст этого явления подробно разбирает Лара Ржесницек (2013). В своей работе она исследует концепцию «раннего психоза» как отражение биологических споров в психиатрии после Второй мировой войны и анализирует, как размытые допсихотические симптомы интерпретировались для обоснования раннего вмешательства. См.: Rzesnitzek, L. (2013). “Early Psychosis” as a mirror of biological controversies in post-war German, Anglo-Saxon, and Soviet Psychiatry. Frontiers in Psychology, 4, 481.